Николас Виндинг Рефн вернулся в Канны, чтобы представить свой первый полный метр после почти десяти лет молчания. В этом возвращении чувствуется личный драматизм: за эти годы режиссер пережил клиническую смерть. Рефн вернулся в знакомой, густой неоновой эстетике, которая под пульсирующий саундтрек показывает мир томных красавиц, уличных психопатов и ночного города. Премьера фильма состоялась вне конкурса, но была одной из самых ожидаемых на фестивале. Вопреки этому, где-то после получаса неоновой фантасмагории самые разочарованные зрители начали покидать зал. На финальных титрах режиссер удостоился 7-минутной овации, но оглушительно низкие оценки на сервисе Letterboxd продемонстрировали, что публика не приняла новый фильм датчанина. 

На премьере Рефн говорил не столько о кино, сколько о собственной жизни. Несколько лет назад он пережил тяжелую сердечную недостаточность, был клинически мертв около 25 минут и, по его словам, был «возвращен электричеством». Для него «Ее личный ад» — не просто первый полный метр после «Неонового демона», а фильм, выросший из субъективного опыта соприкосновения со смертью. Сам по себе такой замысел, как и сила воли автора, который осмыслил пережитый удар судьбы средствами кино, достойны уважения. «Ее личный ад» действительно выглядит как попытка снять фильм не столько о смерти, сколько изнутри смерти, запечатлев индивидуальное сознание между травмой и мечтой о спасении.

В фильме развиваются две параллельные сюжетные линии. В первой молодая кинозвезда Элль, которую играет Софи Тэтчер, живет в футуристическом и затянутом зловещим туманом мегаполисе. Рядом с ней — амбициозная старлетка Хантер, мачеха Доминик, и отец Элль, властный продюсер Джонни Тандерс. Где-то в этом мире бродит загадочный Кожаный человек — то ли серийный убийца, то ли демон. Он материализует кошмар главной героини, жестоко вскрывая своим жертвам грудную клетку. Во второй линии американский солдат Рядовой Kей в исполнении Чарльза Мелтона блуждает то ли по послевоенной Японии, то ли по пограничью ада в попытке вырвать свою похищенную дочь из рук Кожаного человека.   

Эти истории отзеркаливают друг друга. Один отец стремится спасти дочь, которая исчезла; другая дочь пытается вырваться из удушающей орбиты собственного отца. В психоаналитическом прочтении фильм строится вокруг двух вариантов отцовской фигуры: отца-спасителя и отца-абьюзера. Рядовой Kей спускается в ад за дочерью как рыцарь из мрачной сказки, тогда как Элль живет внутри ада, созданного отцовским контролем. Ее отец — режиссер ее жизни: он окружает себя молодыми женщинами, превращает дочь в часть собственного гарема и стирает грань между жизнью и кино. Мачеха, почти ровесница Элль, делает этот конфликт еще болезненнее: в семье героини нарушен естественный порядок поколений, и потому сама женская идентичность превращается в поле ревности и конкуренции.

Описанный материал обещает важный фильм о человеке, запертом в собственном сознании. В этом мире реальность подменяется фантазией, а внешнее насилие служит метафорой внутренней травмы. Рефн, казалось бы, находит для этой цели идеальный визуальный язык. Туман над городом — эквивалент помутненного восприятия героини. Локации фильма — коридоры, лифты, гостиничные холлы и роскошные апартаменты — выглядят как тюремные камеры памяти. Оператор Магнус Норденхоф Йонк выстраивает пространство кадра как роскошный, но герметичный лабиринт, заливая экран розовыми, фиолетовыми и синими оттенками. 

Сновидческая текстура фильма неизбежно вызывает ассоциации с Дэвидом Линчем. «Ее личный ад» близок не столько «Малхолланд Драйву» (в динамике женских отношений) или «Твин Пиксу» (в образе жертвы абьюза Лоры Палмер), сколько менее известному референсу — 16-минутной рекламе Dior «Леди Голубой Шанхай» с Марион Котийяр. Оба фильма делают сильный акцент на коридоры и роскошные пространства в неоновом цвете. У Рефна, как и у Линча, сюжеты развиваются в иррациональном потоке: персонажи произносят фразы, которые не объясняют, а манифестируют внутреннее состояние, превращая бытовые сцены в высказывания подсознания.

Все эти параллели с уже ставшим наследием кинематографом Линча рискованны. Не потому, что режиссерам после Линча нельзя снимать сны и раздвоенные женские образы, а потому что на этом поле слишком быстро становится видно, где за загадкой скрывается красиво подсвеченная пустота. У Линча иррациональное всегда было способом приблизиться к боли, которую невозможно выразить словами. У Рефна в «Ее личном аду» иррациональное слишком часто становится декорацией, которая маскирует отсутствие смысла в происходящем на экране. В потоке сознания сюжет может игнорировать строгую нарративную структуру, но даже разрозненные эпизоды в этом калейдоскопе обязаны поддерживать общую идею. Фильм выглядит как замаскированный под эстетство карнавал дурного вкуса. На некоторых сценах картины отчаянно хочется смеяться, но не вполне понятно, было ли так задумано. 

Отчасти досадно, что этот фильм оказался вне конкурса. Не потому, что «Ее личный ад» заслуживал борьбы за «Золотую пальмовую ветвь». Но в основной программе Канн в этом году были работы менее амбициозные и более беспомощные. Здесь же конкурс мог бы получить нечто более ценное: большой режиссер, когда-то награжденный в Каннах за ставший культом «Драйв», буквально вернулся с того света и снял исповедальный фильм о смерти и перерождении. Даже провал такого жеста интереснее аккуратной фестивальной посредственности. К тому же Рефну, как и любому большому режиссеру, не привыкать попадать под обстрел фестивальной критики. В 2013 году его фильм «Только Бог простит» с Райаном Гослингом был освистан зрителями и буквально растерзан кинопрессой. Однако больше чем 10 лет спустя никто не смотрит на эту работу как на глобальную неудачу. Напротив, современная кинопресса, критикующая «Ее личный ад», ставит «Только Бог простит» в пример как яркий образец фирменного почерка режиссера. Время многое расставляет на свои места, и есть основания подозревать, что нечто подобное может произойти с «Ее личным адом». Фильм, вызывающий чувство полного недоумения на финальных титрах, начинает казаться не таким уж и плохим, когда фестивальная лихорадка сбавляет свои обороты. Это нисколько не отменяет его очевидные недостатки, но служит напоминанием, что много провальных картин стали культом сквозь годы и вопреки всему. Поэтому даже «Ее личный ад» вполне может найти своего зрителя, и реакция каннской публики — не показатель судьбы картины. 

Парадокс «Ее личного ада» заключается в том, что это фильм, призванный стать личной исповедью, но в нем почти нет живого эмоционального импульса.  Вместо этого получается музей собственных приемов. Каждый элемент узнаваем: неон, замершие лица, ритуальная жестокость. Но эти образы просто красиво мерцают на расстоянии. «Ее личный ад» должен был стать фильмом о сознании, которое не может выбраться из собственного лабиринта. Но в итоге в ловушке оказывается сам Рефн. Он снимает кино о выходе из ада, не замечая, что его эстетика превратилась в замкнутую комнату без двери. 

В 40-е годы две части мира, восток и запад, заключили секретный договор об охране ужасного места, которое они именуют не иначе, как адом. Каждый год представители от двух сторон сменяют друг друга на гигантских бетонных башнях по разные стороны таинственного ущелья и не дают злу, обитающему в нем, выбраться наружу. В этот раз на пост заступают двое самых талантливых снайперов современности: бывший американский солдат Леви и литовская наемная убийца Драса.

Молодых людей доставляют к ущелью по отдельности, не раскрывая ни их местоположения, ни их личностей, ни сведений о том, что таится внизу. Приказ прост: охранять свою башню и не контактировать с человеком на противоположной стороне. Проходят месяцы, и два одиноких волка начинают изнывать по общению. Быть может, они справились бы с годовой вахтой, если бы по разные стороны не находились столь красивые актеры (Майлз Теллер и Аня Тейлор-Джой), а в их распоряжении не были столь мощные бинокли. 

Заинтересованные друг в друге снайперы идут на ухищрения: стреляют в воздух, чтобы привлечь внимание, и общаются с помощью надписей на досках и больших листах. Вместе они отмечают праздники, слушают музыку, играют в шахматы. Их сближение занимает большую часть хронометража и полностью обходится без слов, что рождает уникальную романтическую историю с хорошим юмором и искрящейся химией между героями. 

Запретная любовь в этом безнадежном месте достигает апогея и вспоминает о своем научно-фантастическом окружении. Главные герои вынуждены исследовать ущелье, попадание в которое резко меняет ритм картины и знакомит с удивительным местом, напоминающим то «Властелин колец», то «Сайлент Хилл». А сами представители «ада» накрывают ностальгией по Дейви Джонсу и команде «Летучего голландца». 

В чертогах этого жуткого места герои узнают о правительственных тайнах, военных экспериментах, но для «Ущелья» это особо и неважно. Сюжет второй половины фильма наполнен шаблонами, а оттого ужасно предсказуем, но это не делает его менее захватывающим. Все благодаря сильнейшей команде постановщиков. Режиссер фильма Скотт Дерриксон работал и с Marvel, поставив «Доктора Стрэнджа», и отлично разбирается в ужасах («Черный телефон», «Шесть демонов Эмили Роуз»). События разворачиваются под пристальным взглядом оператора нескольких частей «Джона Уика» и того же «Сайлент Хилла» Дана Лаустсена. На фоне звучит музыка гениального дуэта Трента Резнора и Аттикуса Росса, удостоенных «Оскара» за «Социальную сеть» и «Золотого глобуса» за недавних «Претендентов». Все эти громкие имена собрались вместе не для того, чтобы подарить нам политический триллер или философскую драму. Они здесь, чтобы создать мультижанровый эскапизм.

Крепкий боевик или захватывающий хоррор за последние годы найти не так уж сложно, но вот соус из нежной романтики редко завозят на кинополки. Начав фильм на высоком градусе пафоса, создатели вовремя переключаются на любовную линию. Как только она уже начинает вязать нам рот, мы проваливаемся вслед за героями в хоррорный боевик. Что это, если не идеальная формула фильма на День святого Валентина? В «Ущелье» есть все для обоих полов и любого круга интересов. 

Главный вопрос возникает только к Apple TV+: как они решают, какой фильм достоин проката, а какой нет? Будь у столь грандиозной команды зеленый свет на международный прокат (а значит, больше бюджета), сюжетные повороты наверняка бы доработались, а самое главное — улучшилась бы графика. Монстры из ущелья целиком созданы в CGI, что лишает их необходимого ощущения телесности. Для большого экрана этот момент был бы точно исправлен. Вместо этого на праздник выпускают халтурный и состоящий только из мужчин фильм «Капитан Америка: Новый мир». А на стриминге, лишившись активного продвижения, лежит «Ущелье». Оно молниеносно выветривается из памяти, но не оставляет и грамма негативных эмоций. Эти «Любовь и монстры» отлично будут смотреться под праздничную бутылку вина и сыграют на руку продолжению вечера.

Житейская история «Старый орел» в конкурсной программе «Дом, где...» 48-го ММКФ оказалась абсолютно к месту. Дебютный фильм Мурада Ногмова с мужской прямолинейностью говорит о силе отчего дома и семейных ценностях. Согретая солнцем Кавказа, история о старике, отказавшемся покидать родное село, превращается в наглядное пособие об умении сохранить связь поколений.

Осетинский дед Батраз Зелимханович (Алик Караев) уединенно живет в горном селе, жители которого давно разъехались. Новый глава администрации Семен (Павел Деревянко) намерен закрыть поселение, ведь «один человек — не административная единица». Он просит подписать старика согласие на переезд в город. Однако Батраз уезжать не намерен и, увидев статью о популярных альпийских деревнях, решает вернуть жизнь в свой край, превратив вымирающее село в туристическую экодеревню. Действуя без промедления, старик телеграфирует в далекую Москву, что находится на смертном одре. Древняя кавказская мудрость срабатывает и сын Казбек (Павел Лёвкин) в тот же день появляется вместе с внуками Маратом (Миша Шульц) и Мурадом (Иса Новиков). Теперь есть, кому спасать землю предков.

Подобно гордому орлу, камера оператора Филиппа Южанина парит над живописными пейзажами Северной Осетии, давая зрителю вдоволь вдохнуть горного воздуха. Шедевральная природа, будто сошедшая с полотен Куинджи, для местных жителей не просто пейзаж, а часть жизни (городским не понять!). Для Батраза родная земля — это прежде всего свобода и простота сельского быта, которыми он дорожит. Подъем спозаранку, хлопоты по хозяйству, урожай, выращенный своими руками — привычный уклад жизни его поколения. Как для растения вырванный корень сулит смерть, для орла такой смертью станет клетка, так и для несговорчивого старика эта земля гораздо больше, чем просто садовый участок. Батраз борется не за справедливость как таковую, а за сохранение вековой памяти предков. Здесь жили и умирали поколения его семьи, а дом собственноручно построил прадед. Уехать — значит уничтожить самое дорогое!

Природа, говорящая с людьми на одном языке, выступает еще и проводником в мир сакрального. Например, добрым знаком для Батраза становится явление духа орла, чей мудрый взор выказывает благосклонность к миссии старика. Однако бороться пожилому человеку придется не с силами тьмы, а с местной бюрократической системой. С ней-то как раз общий язык найти крайне непросто.

Иной портрет поколения представляют сын Казбек и внуки: оторванные от городской жизни, они не разделяют энтузиазма родственника и спешат вернуться домой. Однако сила места расставит все на свои места: Казбек с сыновьями, тоскующими без вай-фая, активно включатся в работу, познав настоящую радость труда и мужского воспитания. Иронично прописанные шутки — неотъемлемый элемент слаженной командной работы, филигранно делающий из романа воспитания добрую семейную комедию.

В музыкальный рисунок, созданный композитором Тимом Аминовым, гармонично вплетены, словно цветные нити в ковер, национальный колорит и неисчерпаемая энергия осетинцев. В таком мажорном задоре градус чувств изрядно повышается, призывая радоваться жизни и не отказывать себе в танце (что, собственно, и сделали зрители на сеансе).

За простой историей «Орла» скрывается чувство, которое так непросто сейчас уловить — доверие. А органично выбранная тональность в духе теплой деревенской истории местами приближает к душевному «Жили-были» Эдуарда Парри с примесью еще одного заметного дебюта, говорящего о ценности семьи, — «День рождения Сидни Люмета» Рауля Гейдарова. Все три ленты по-своему приходят к общему знаменателю о том, что близкие люди — наше главное богатство. Этот вывод доказывает и создатель картины Мурад Ногмов, сумевший собрать дружную семью не только на экране, но и за ее пределами. Генеральный продюсер фильма Давид Цаплаев отметил, что атмосфера на площадке дружеская и «каждый является творцом и вносит свое видение, которое отлично коррелирует с общей идеей». Кроме того, для большей части команды история близка и ощущается гораздо глубже еще и в аспекте национальных корней.

Как и в природе, в картине заложены две полярные силы — созидательная и разрушительная. Городская суета не сравнится с умиротворением сельской местности. Материальные ценности рано или поздно уступят духовным. А искренность помыслов гораздо крепче любой выгоды. Возможно, кому-то эти слова покажутся прописными истинами, но жизненная мудрость всегда проста в слове и нелегка в деле (с надеждой, Дух Орла).